Сергей калинин 40 лет 194 см знакомства

ВОЙНА ГЛАЗАМИ ВОЕННОПЛЕННЫХ - Пермский Мемориал

сергей калинин 40 лет 194 см знакомства

N . Адольф Рерле, Василий Иванов; Николай Лопатин; Сергей . Евдокоин служил на дороге около 3-х лет и уволен тоже без на 40 р. месячный оклад и казенная одежда форменнаго образца. Лавр Скитский , Степан Митрашевский и Станислав Миневский, Сергей Калинин. дела с трофейными немецкими карточками (40 дел, карточек), Те военнопленные года, которые спустя 4 – 5 лет давали показания Под руководством Воркунова Сергея нас набралось 18 человек: я, .. Ответ: Никакого знакомства с американскими солдатами и офицерами я не имел. . общедоступные библиотеки за лет: достижения и противоречия", не инопланетяне" / Татьяна Шумилова ; беседовал Александр Калинин См. также №№ 29, 50, 51, 52, 88, 91, , , , , , ,

В одном из спецсообщений, подписанном Л. Сообщение датировано июнем года. До сих пор продолжается дискуссия об общей численности советских военнопленных. По немецким данным, опирающимся на отчетность соответствующего управления OKW, на восточном фронте в плен было взято 5,7 млн. Советские генералы настаивали на численности в 4 млн [9].

Соколова, все эти данные занижены: Какие бы методики расчетов не принимать, все равно остается непреложным факт: Причем, не менее половины всех этих потерь приходится на первые полгода боевых действий. Такое количество военнопленных может быть сегодня объяснено, как минимум, двумя основополагающими факторами: Вот только одно из событий войны, запечатлевшееся на многие годы в памяти одного из участников.

Дело происходило в январе г. Автору воспоминаний удалось избежать гибели на поле боя или в плену и выйти из полуокружения. Многие его товарищи были менее удачливыми [12]. Советская военная пропаганда, естественно, должна была всеми силами противостоять такому пониманию ситуации. В агитационных материалах первых лет войны красноармеец, попавший в плен, — это либо тяжело раненый боец, подвергающийся изощренным пыткам и бесчеловечному издевательству вражеских солдат, либо подлый трус, покаранный своими товарищами при попытке сдаться в плен, либо недобитый враг, используемый оккупантами для истребления советских людей.

Во всех случаях тема плена оставалась маргинальной в военном повествовании. Советское военное руководство, состоявшее из людей, знающих толк в пропаганде, было достаточно трезвым, чтобы не верить тому, что писалось в газетах.

Оно никак не могло отождествлять немецкие лагеря для военнопленных с гигантскими полевыми лазаретами, куда свозились тысячами тяжелораненые и контуженые красноармейцы. В приказах Ставки Верховного Главнокомандования речь идет о другом: Судя по этим документам, в глазах советского военного руководства, военнопленные — люди трусоватые, малодушные, неустойчивые и ненадежные.

Они сродни дезертирам, убегающим с поля боя, только хуже, поскольку передаются в руки заклятых врагов. И отношение к ним должно быть соответствующим.

Дело осложнялось тем, что германские власти в первые месяцы г. Несколько раньше полевые командиры вермахта приступили к пополнению поредевших воинских частей за счет.

Одних использовали в качестве водителей автомашин, механиков, ремонтников.

#1: Сайты знакомств. Стоит ли регистрироваться после 40?

Другие выполняли саперные работы, обслуживали полевые кухни и склады. Военнослужащими вермахта Hilfswillige не считались: По оценкам немецкого военного историка И. Гофмана, в мае г. Одновременно начинается формирование отдельных. Моральные оценки, содержавшиеся в директивных документах, дополнялись правовыми нормами. Измена родине — в соответствии с 58 статьей УК — также каралась многолетними сроками заключения с г. Оперативные работники пытались уличить своих собеседников, а те, в свою очередь, стремились оправдаться с тем, чтобы поскорее освободиться из фильтрационного лагеря — условия содержания в нем не отличались от тех, которые были в исправительно-трудовых учреждениях — и не получить нового срока, или, во всяком случае, избежать самого худшего — расстрела, или многолетних каторжных работ.

Алгоритм допроса был выстроен по единой методе: На всех этапах были расставлены ловушки. Чем выше, тем больше степень ответственности. Самым опасным был вопрос о контактах с немецкими контрразведывательными органами: Любой контакт означал возможность вербовки.

Указания на их отсутствие также наводили на подозрение.

Сергей Калинин, Междуреченск, 40 лет - фото и страница

Кроме того, нужно было назвать имена людей, с кем находился в плену, или попал в него, а также имена предателей. С подвохом были вопросы и о работе в лагере.

Если был занят на военном заводе, значит, помогал врагу делом. Если трудился подмастерьем у ремесленника, значит, имел какие-то заслуги перед немецким командованием и. Бывшие военнопленные, как представляется, в большинстве своем вполне отдавали себе отчет о происходящем и вели себя соответственно. В своих ответах они ориентировались, как умели, на установленные образцы, созданные советской военной пропагандой: В общем, защищались, как могли и как умели.

В поединке со следователем на кон была поставлена жизнь, так что ожидать от людей, прошедших лагеря, полной откровенности было бы неразумно. И тем не менее, сквозь неумелую риторику, возникавшие тут и там фигуры умолчания, оправдательные мотивы в рассказах красноармейцев проступает правда войны: Это не изнанка войны, это ее особый пласт, сохранившийся в непосредственной — сейчас бы сказали оперативной — памяти ее участников.

Большинство бывших военнопленных свой поединок выиграло, вернулось по месту жительства под неусыпный контроль вездесущих органов. И только в году те из них, кто все-таки был осужден за сдачу в плен противнику, были амнистированы [19]. Полная реабилитация пришла спустя почти четыре десятилетия. Все документы, переданные на госхранение, рассекречены фондообразователем. Проверочно-фильтрационные дела ПФД — до настоящего времени мало изученный вид документального источника.

Они представляют собой одну из важных групп архивных документов органов федеральной службы безопасности, относящихся к судьбам советских военнопленных, которые по возвращении на Родину проходили специальную государственную проверку фильтрацию. При подготовке сборника был просмотрен весь фонд проверочно-фильтрационных дел. Главное внимание было уделено документам в отношении двух групп бывших военнослужащих Красной Армии, проходивших фильтрацию: Из этих дел для публикации были отобраны документы, охватывающие в совокупности весь период Великой Отечественной войны с 22 июня г.

К наиболее информативным видам документов, входящих в состав ПФД и отобранных для публикации, относятся следующие: Иногда в фильтрационных делах граждан, подвергшихся дополнительной проверке, встречаются документы, полученные из мест их послевоенного пребывания. В целом по проверочно-фильтрационным делам можно судить об обстоятельствах, при которых военнослужащие попадали в плен, об их отношении к действиям своих командиров в момент окружения или пленения, о режиме и трудовом использовании советских военнопленных в фашистских лагерях, проводившейся в их среде оперативной работе, о предпринимавшихся попытках вырваться из плена и оказать посильное сопротивление врагу.

Кроме того, данные документы дают представление о том, как проходил процесс репатриации советских граждан: Малыгина, бежавшего из немецкого плена и осужденного в г.

Систематизация документов в сборнике — хронологическая, но не по дате документа, а по дате события времени попадания военнослужащего в плен или в окружение. Составители сочли такой принцип систематизации оптимальным, позволяющим наиболее точно воссоздать общую картину развития событий. Все публикуемые материалы разделены на несколько разделов по годам: Дата события указана перед заголовком к документу, в то время как дата составления документа — на обычном месте, то есть после заголовка.

В тех случаях, когда несколько документов касаются одного лица, дата события указана перед заголовком только к первому документу. Систематизация документов закреплена их общей порядковой нумерацией.

В сборнике применен научно-критический прием издания текстов документов. Сравнительно спокойно мы прожили около десятка дней на маленьком островке в единственном рыболовном домике среди скал. Тем временем близились выборы в стортинг. Каждый из лагерей искал сенсационного номера для своей не очень оригинальной программы. Издания правительственной партии в Норвегии, где всего 3 миллиона населения, рабочая партия имеет 35 ежедневных газет и десяток еженедельных! Правая печать ответила настоящей травлей против меня и против правительства, давшего мне визу.

Мои политические статьи, беспрепятственно печатавшиеся в разных странах мира, тщательно подбирались теперь норвежской реакционной прессой, наспех переводились и перепечатывались одна за другой, под самыми сенсационными заголовками. Неожиданно я оказался в центре норвежской политики. В рабочих массах нападение фашистов вызвало необычайное возмущение. Я воздерживался от полемики даже в частных разговорах: Не оставалось ничего другого, как пожимать плечами и выжидать.

Еще в течение нескольких дней мы карабкались по скалам и ловили рыбу. Тем временем на Востоке сгущались гораздо более грозные тучи.

Оттуда собирались возвестить всему миру, что я работаю над низвержением Советов рука об руку с национал-социалистами. Налет на мои архивы и бешеная травля против меня фашистской печати явились для Москвы совершенно не кстати. Но нельзя же было останавливаться из-за таких пустяков! Наоборот, возможно, что под влиянием норвежских событий там решили даже ускорить инсценировку процесса. Незачем говорить, что советское посольство в Осло не теряло времени даром.

Столь спешный допрос был проведен по прямому распоряжению министра юстиции: Свэн показал захваченное у меня фашистами и уже опубликованное норвежской прессой письмо совершенно невинное по содержа нию к одному из друзей в Париже и попросил дать разъясне ние по поводу моей деятельности в Норвегии. Полицейский чи новник мотивировал свои вопросы тем, что фашисты в оправ дание ночного набега ссылаются на преступный характер моей деятельности.

Один из фашистских адвокатов потребовал даже от государственного прокурора привлечь меня к ответственно сти за деяния, могущие "вовлечь Норвегию в войну с другими государствами". Поведение самого Свэна было вполне корректно: В результате моих подробных показаний он заявил представителям печати, что не находит в моих действиях ничего противного законам или враждебного интересам Норвегии.

Можно было снова подумать, что "инцидент исчерпан". На самом деле он только развертывался. Министр юстиции, недавний член Коммунистического Интернационала, нимало не сочувствовал либеральной слабости начальника уголовного розыска. Еще менее оказался склонен к снисходительности премьер Нигордсволъд Он горел стремлением доказать твердую руку, -- конечно, не против фашистов, учинивших налет на мою квартиру.

Фашисты оставались на свободе под защитой демократической конституции. Первым из нас услышал по норвежскому радио это сообщение наш квартирохозяин Конрад Кнудсен. Но на островке не было электричества, антенны были очень примитивны и как назло аппарат работал в этот вечер из рук вон плохо.

Строю и ремонтирую №12 (135) декабрь 2017

Какая-нибудь крупная гадость со стороны Москвы! На рассвете прибыл из соседнего города Кристиансанда дружественный норвежский журналист с записью сообщения ТАСС. Готовый ко многому, даже ко всему, я все же не верил глазам: Хорошо, терроризм -- это еще можно понять Да, так и сказано. Нет, всему есть пределы: Я немедленно продиктовал свое первое заявление по поводу предстоящего процесса.

Надо было готовиться к борьбе, ибо близился грандиозный удар: Процесс застал врасплох не только мировое общественное мнение, но и Коминтерн. Норвежская коммунистическая партия, несмотря на всю враждебность ко мне, назначила открытое собрание протеста против налета фашистов на 14 августа После этого французский орган Сталина "Юманите" опубликовал телеграмму из Осло о том, что фашисты нанесли мне ночью дружественный "визит" и что норвежское правительство усмотрело в этом ночном свидании вмешательство с моей стороны во внутреннюю политику страны.

Эти господа отвыкли стесняться и, во всяком случае, готовы на все, чтобы оправдать свое жалование. Уже в своем первом заявлении печати я требовал гласного расследования московских обвинений. Дополнительно к своим показаниям я отправил Свэну письмо, предназначенное для печати.

Строго воздерживаясь от вмешательства во внутреннюю жизнь Норвегии, я не думал и не думаю, что норвежское правительство призвано контролировать мою литературную деятельность в других странах, тем более что мои книги и статьи не были предметом судебного преследования.

Моя переписка проникнута теми же идеями, что мои литературные работы. Они могут не нравиться фашистам или сталинцам, но тут я не могу ничего поделать. За последние дни имел, однако, место новый факт, отбрасывающий далеко назад все, что писала обо мне реакционная печать. Московское радио обвиняет меня в неслыханных преступлениях. Если бы хоть часть этих обвинений была верна, я действительно не заслуживал бы гостеприимства норвежского, как и всякого другого народа.

Но по поводу московских обвинений я готов немедленно дать отчет перед любой беспристрастной следственной комиссией, перед любым московским судом.

сергей калинин 40 лет 194 см знакомства

Я берусь доказать, что преступниками являются сами обвинители. Надо отметить, что печать правительственной партии заняла с самого начала по отношению к московскому процессу позицию открытого недоверия.

Мартин Транмель и его коллеги недаром принадлежали в недалеком прошлом к Коминтерну: К тому же настроение рабочих масс, всколыхнутых фашистским нападением, было целиком за. Правая печать совершенно потеряла голову: Она не отказалась от этих обвинений и. В то же время она становилась на защиту московской бюрократии от моих террористических покушений. К началу московского процесса мы успели вернуться с нашего острова в Вексал.

По норвежским газетам я со словарем разбирал судебные отчеты ТАСС. Чувство было такое, точно попал в дом буйно помешанных. Нашу квартиру и наш телефон осаждали журналисты. Норвежское телеграфное бюро пока что добросовестно передавало мои опровержения, которые расходились по всему миру.

Как раз в этот момент прибыли на помощь мне молодые друзья, уже и в прошлом выполнявшие обязанности моих секретарей: Они оказались совершенно незаменимы в те тревожные и горячие дни, когда мы жили ожиданием двух развязок, из которых одна подготовлялась в Москве, а другая -- в Осло. Без убийства обвиняемых никто не принял бы обвинения всерьез Я с уверенностью ждал расстрелов как неминуемого финала. И тем не менее, когда я по парижскому радио услышал голос спикера дрогнул, когда он сообщил эту вестьчто Сталин расстрелял всех подсудимых, в том числе четырех старых членов большевистского ЦК, я с трудом поверил сообщению.

Не жестокость расправы сама по себе потрясала: Потрясала холодная злонамеренность подлога, нравственный гангстеризм правящей клики, попытка обмануть общественное мнение всего человечества в лице нынешнего и грядущего поколений. Мировая печать всех направлений встретила московский процесс с явным недоверием. Даже "профессиональные" друзья растерянно молчали. Из Москвы не без труда раскачивали разветвленную сеть подчиненных и полуподчиненных "дружественных" организаций.

Международная машина клеветы медленно приходила в движение: Главным передаточным механизмом служил, разумеется, аппарат Коминтерна. Норвежская коммунистическая газета, которая еще накануне оказалась вынужденной взять меня под защиту от фашистов, сразу переменила тон. Теперь она требовала от правительства, чтоб меня выслали из страны и прежде всего, чтоб мне зажали рот.

Функции нынешней печати Коминтерна известны: Телеграф между Москвой и Осло работал без остановки. Ближайшая задача состояла в том, чтобы помешать мне разоблачить подлог. Усилия не пропали даром. В норвежских правительственных сферах произошел перелом, которого широкие круги партии сперва не заметили, а затем не поняли. О наиболее интимных пружинах этого перелома мы узнаем не скоро Высокие посетители предложили подписать мне заявление о моем согласии на новые условия пребывания в Норвегии: Ни словом не упоминая о московском процессе, документ, в качестве доказательства моей преступной деятельности, приводил лишь статью о моих французских делах, напечатанную в американском еженедельнике "Nation" и мое собственное открытое письмо начальнику уголовного розыска Свэну.

Было совершенно очевидно, что норвежское правительство пользуется первым попавшимся предлогом, чтобы прикрыть действительные причины своего поворота. Только позже я понял, зачем правительству понадобилась моя подпись: Находчивому министру юстиции не оставалось ничего другого, как исправить пробел в основных законах при помощи моего "добровольного" ходатайства о наложении на меня ручных и ножных кандалов.

Я наотрез от- казался. Министр немедленно поручил передать мне, что отныне журналисты и вообще посторонние лица не будут допускаться ко мне; новое местожительство будет мне и моей жене вскоре указано правительством. Я попытался разъяснить министру письменно некоторые простые истины: Все это было правильно, но у советского посольства нашлись более сильные аргументы. На другое утро полицейские отвезли меня в Осло для допроса в качестве "свидетеля" по делу о налете фашистов.

Следователь проявил, однако, очень мало интереса к налету. Зато в течение двух часов он допрашивал меня о моей политической деятельности, о моих посетителях. Длительные прения завязались вокруг вопроса о том, критикую ли я в своих статьях правительства других государств. Я этого, разумеется, не отрицал. Судья находил, что такая критика противоречит данному мною обязательству избегать действий, враждебных другим государствам. Я отвечал, что правительство и государство отождествляются только в тоталитарных странах.

Демократический режим не рассматривает критику правительства как нападение на государство. Что сталось бы в противном случае с парламентаризмом? Единственный разумный смысл подписанного мною условия был тот, что я обязался не превращать Норвегию в операционную базу для какой-либо нелегальной, заговорщической деятельности.

Но мне и в голову не могло прийти, что, находясь в Норвегии, я не могу публиковать в других странах статей, не противоречащих законам этих стран. У судьи были, однако, на этот счет другие взгляды или, по крайней мере, другие директивы, не вполне, правда, членораздельные, но зато, как оказалось, достаточные для моего интернирования. Из судебного помещения меня перевели к министру юстиции, который принял меня в окружении высоких чинов своего министерства. Мне опять предложено было подписать, лишь с незначительными изменениями, то самое ходатайство о гласном полицейском надзоре, которое я отверг накануне.

Если вы хотите арестовать меня, зачем вам мое разре шение? Но между арестом и полной свободой есть промежуточ ное положение, -- многозначительно ответил министр. Промежуточное положение есть экивок или ловушка: Министр пошел мне навстречу и тут же отдал надлежащее распоряжение. Полицейские грубо оттолкнули Эрвина Вольфа, который был со мной вместе на допросе и собирался сопровож- дать меня домой.

Четверо констеблей уже по форме доставили меня в Вексал. Во дворе я увидел, как другие полицейские, держа за плечи Ейженорта, толкают его к воротам. В тревоге выбежала из дому жена. Меня держали в запертом автомобиле, чтобы подготовить в квартире нашу изоляцию от семьи Кнудсен.

Полицейские заняли столовую и выключили телефон. Отныне мы содержались на положении арестованных. Хозяйка дома приносила нам пищу под надзором двух полицейских. Двери в нашу комнату всегда оставались полуоткрытыми.

Наша корреспонденция шла через Центральную паспортную контору, которая не видела оснований спешить. Никто не допускался к нам на свидание. Чтоб оправдать этот режим, не имеющий никакой опоры в норвежской конституции, правительству пришлось провести особый исключительный закон. Что касается моей жены, то она была арестована даже без попытки объяснения. Норвежские фашисты могли, кажется, праздновать победу.

На самом деле победа была одержана не ими. Тайна нашего интернирования по существу проста. Московское правительство пригрозило бойкотом норвежского торгового флота и сразу дало почувствовать силу этой угрозы на деле. Судовладельцы бросились к правительству: Норвежский торговый флот, четвертый по величине в мире, занимает решающее место в жизни страны, и судовладельцы определяют ее политику независимо от правительственных смен.

Сталин воспользовался монополией внешней торговли, чтобы помешать мне разоблачить подлог. Крупный норвежский капитал пришел ему на помощь. В свое оправдание социалистические министры сказали: Но как только доклад был одобрен правительством которое само же заказа- ло этот доклад В самом деле, почему он не отказался от своих взглядов или, по крайней мере, от их открытого выражения?

Тогда он мог бы спокойно наслаждаться благами норвежской демократии. Здесь уместна, может быть, маленькая историческая справка. Величайшая историческая сила оппозиции, при ее внешней слабости в настоящий момент, состоит в том, что она держит руку на пульсе мирового исторического процесса, ясно видит динамику классовых сил, предвидит завтрашний день и сознательно подготовляет.

Отказаться от политической деятельности значило бы отказаться от подготовки завтрашнего дня В "Заявлении", поданном VI конгрессу Коминтерна, мы, оппозиционеры, как бы предвидя предъявленный мне сегодня ультиматум, писали дословно: Давать такого рода обязательства могли бы только презренные ренегаты". Я не могу ничего изменить в этих словах" В ответ на это заявление Политбюро постановило выслать меня в Турцию.

Так, за несогласие отказаться от политической деятельности я заплатил изгнанием. Теперь норвежское правительство требовало от меня, чтобы за право находиться в изгнании я заплатил Нет, господа демократы, на это я не мог согласиться!

В только что цитированном письме Центральному комитету я высказал уверенность, что ГПУ собирается посадить меня в тюрьму. Но чего не осмелился сделать Сталин в году, то сделали норвежские "социалисты" в году. За отказ прекратить легальную политическую деятельность, составляющую смысл моей жизни, они посадили меня в тюрьму. Правительственный официоз оправдывался тем, что времена, когда эмигранты-классики Маркс, Энгельс, Ленин писали, что хотели, в том числе и против правительств тех стран, которые дали им убежище, давно отошли в прошлое.

Неоспоримо, что эпоха монополистического капитала беспощадно помяла демократию и ее гарантии. Но меланхолическая фраза Мартина Транмеля не дает ответа на вопрос, каким образом социал-демократы рассчитывают использовать эту потрепанную демократию для социалистического преобразования общества?

К этому надо еще прибавить, что ни в какой другой демократической стране невозможно было бы такое издевательство над элементарными нормами права, как в "социалистической" Норвегии. Если даже считать такое постановление законным а юристы это оспариваютто, во всяком случае, в течение трех дней в Норвегии царил режим маленького государственного переворота. Но это были только цветочки -- ягодки предстояли впереди. Хорошо было остаться одним, без новостей, без телеграмм, без писем, без телефонных звонков, без посторонних лиц.

Но как только прибыли первые газеты, интернирование превратилось в пытку. Поразительно, какое место занимает ложь в нашей общественной жизни! Даже самые простые факты передаются чаще всего в искаженном виде. Но я имею здесь в виду не обычные, будничные искажения, вытекающие из противоречий социальной жизни, мелких антагонизмов и несовершенства психики.

Гораздо страшнее та ложь, на службе которой становятся грандиозные государственные аппараты, подчиняющие себе всех и. Такую работу мы наблюдали уже во время последней войны. Но тогда еще не было тоталитарных режимов. В самой лжи еще оставался элемент застенчивости и дилетантизма.

Не то теперь, в эпоху сплошной, абсолютной, тоталитарной лжи, которая пользуется монолитной прессой и монолитным радио для массового отравления общественной совести. В первые недели заключения мы сидели, правда, без радио. Надзор над нами находился в руках начальника Главной паспортной конторы Констада, которого либеральная пресса называла из вежливости как полуфашиста. К капризному произволу он присоединял вызывающую грубость.

Озабоченный единством полицейского стиля, Констад решил, что радио несовместимо с режимом интернирования. В правительстве победило, однако, на этот раз либеральное течение, и мы получили радиоаппарат. Бетховен мирил со многим. Но Бетховен попадался редко. Чаще всего мы наталкивались на Геббельса42, Гитлера или на ораторов московской радиостанции.

Маленькая квартира с невысокими потолками сразу наполнялась густыми клубами лжи. Московские ораторы на разных языках лгали в разное время дня и ночи об одном и том же: Бездарный и невежественный оратор повторял бессмысленный набор фраз, соединенных вместе лишь липкой ложью. Совершенно очевидно, что этому стандартному клеветнику нет никакого дела ни до Испании, ни до Франции, ни до социализма. Он думает о бутерброде. Невозможно было больше двух-трех минут подвергать себя этой пытке.

Несколько раз на день в голову приходил один и тот же непочтительный вопрос: Почти столь же часто мы обменивались с женой фразой: Сталин совсем не гоняется за правдоподобностью. В этой области он вполне усвоил психотехнику фашизма: В возражениях недостатка не. В находившихся при мне бумагах, в моей памяти, в памяти жены были неоценимые данные для разоблачения московского подлога. И днем и ночью в голову приходили факты -- сотни фактов, тысячи фактов, -- каждый из которых ниспровергал какое-либо из обвинений или "добровольных признаний".

Выписки из журнала Железнодорожник 1903-1909г

Еще в Вексале, до интернирования, я в течение трех дней диктовал по-русски брошюру о московском процессе. Теперь я оставался без технической помощи, писать приходилось от руки. Но не в этом было главное затруднение. Пока я в тетради набрасывал свои возражения, тщательно проверяя цитаты, факты, даты и сотни раз повторяя про себя: Какова будет судьба моей рукописи? Пропустят ее или нет? Тягостнее всего была полная неопределенность положения. Министр-президент вместе с министром юстиции склонялись, видимо, к законченному тюремному режиму.

Другие министры боялись отпора снизу. Ни на один вопрос о своих правах я не получал ответа. Если б, по крайней мере, твердо знать, что мне запрещена какая бы то ни было литературная работа, в том числе и самозащита, я сложил бы временно оружие и читал бы Гегеля45 он лежал у меня на полке.

Но нет, правительства прямо ничего не запрещало. Оно только конфисковывало рукописи, которые я направлял адвокату, сыну, друзьям. После нескольких дней напряженной работы над очередным документом ждешь, бывало, с нетерпением ответа от адресата.

Проходят неделя, нередко две. Старший констебль приносит в полдень бумагу за подписью Констада, извещающую, что такие-то и такие-то письма и документы признаны неподлежащими отправлению. Никаких объяснений, только подпись. Но зато какая подпись! Я должен воспроизвести ее здесь во всем ее неподдельном величии.

Не нужно было быть графологом, чтобы догадаться, кому правительство вверило нашу судьбу! В руках Констада был сосредоточен, впрочем, лишь контроль над нашими душами радио, переписка, газеты. Непосредственная власть над телами вручена была двум старшим полицейским чиновникам: Асквигу и Ионасу Ли.

Норвежский писатель Хельге Крог, которому можно вполне довериться, называет всех трех фашистами. Правда, Асквиг и Ли держали себя приличнее Констада.

Но политическая картина от этого не меняется. Фашисты нападают на мою квартиру. Сталин обвиняет меня в союзе с фашистами. Чтоб помешать мне разоблачить подлог, он добивается от своих демократических союзников моего интернирования. Суть интернирования состоит в том, что меня и мою жену отдают в руки трех фашистских чиновников. Лучшей расстановки фигур не выдумает никакая шахматная фантазия!

Я не мог все же пассивно претерпевать отвратительные обвинения. Попытаться привлечь к судебной ответственности местных сталинцев и фашистов за клевету в печати, чтоб доказать на процессе ложность московских обвинений. Но в ответ на эту попытку бдительное правительство издало 29 октября новый исключительный закон, согласно которому министр юстиции получил право запретить "интернированному иностранцу" ведение каких бы то ни было процессов. Министр немедленно же воспользовался этим правом.

Так первое беззаконие послужило фундаментом для второго. Почему правительство пошло на такую скандальную меру? Все по той же причине. Ословская "коммунистическая" газетка, еще накануне пресмыкавшаяся перед социалистическим правительством во прахе, извергала теперь по его адресу неслыханно наглые угрозы.

Покушение Троцкого на "престиж советского суда" неминуемо нанесет хозяйству Норвегии неисчислимые убытки! Но он мог пострадать только в одном случае: Именно этого-то в Кремле смертельно боялись. Я сделал попытку привлечь клеветников в других странах Чехословакия и Швейцария.

Реакция не заставила себя ждать: Если я хочу добиваться своих прав в другом государстве, я должен "покинуть почву Норвегии". Эти слова представляли собой едва замаскированную угрозу высылки, то есть фактической выдачи в руки ГПУ. Так я истолковал этот документ в письме к своему французскому адвокату Ж. Пропустив беспрепятственно мое письмо, норвежская цензура подтвердила тем самым мое толкование.

Встревоженные друзья стали стучаться во все двери, ища для меня визы. В результате этих усилий открылась дверь далекой Мексики. Но об этом в свое время. Стояла дождливая и туманная осень. Трудно передать тягостную атмосферу в деревянном доме Sundby, где ,весь нижний этаж и половина верхнего заняты были тяжеловесными и медлительными полисменами, которые курили трубки, играли в карты, а в полдень приносили нам газеты, исполненные клеветы, или послания Констада, с его фатальной подписью.

Еще 15 сентября я сделал попытку предупредить через печать общественное мнение о том, что после политического крушения первого процесса Сталин вынужден будет поставить второй. Я предсказывал, в частности, что ГПУ попытается перенести на этот раз операционную базу заговора в Осло. Своим предупреждением я надеялся перерезать ГПУ дорогу, помешать второму процессу, может быть, спасти новую группу обвиняемых. Мое заявление было конфисковано. В виде письма к сыну я написал ответ на сикофант-скую брошюру британского адвоката Притта Но так как "королевский советник" пламенно защищал ГПУ, то норвежское правительство сочло себя обязанным защищать Притта: Я обратился с письмом в бюро Профсоюзного Интернационала, указывая в числе прочего на трагическую судьбу Томского48, бывшего главы советских профессиональных союзов, и требуя энергичного вмешательства.

Министр юстиции конфисковал и это письмо. Кольцо притеснений сжималось со дня на день. Нас скоро лишили прогулок вне маленького двора. Посетители к нам не допускались.

Письма и даже телеграммы задерживались цензурой на неделю и. Норвежский писатель Хельге Крог отмечал, что в свои преследования против меня правительство чем дальше, тем больше вносило элемент личной ненависти, и прибавлял: Сейчас, когда я оглядываюсь на период интернирования, я не могу не сказать, что никогда и ни с чьей стороны в течение всей моей жизни, -- а мне пришлось видать многое -- я не подвергался такому циничному издевательству, как со стороны норвежского "социалистического" правительства.

Правительственная печать утверждала, что преступникам грозит несколько лет тюремного заключения. Но после того, как под замок попали мы с женой, правительство отодвинуло процесс фашистов, чтобы дать пройти выборам, а министр юстиции характеризовал ночное нападение, как "мальчишескую шалость". О, священные нормы правосудия! Дело фашистов рассматривалось окружным судом в Драммене уже после выборов. Правительство, которое не ждало от моих показаний ничего хорошего ни для себя, ни для своих грозных союзников в Москве, потребовало закрытия дверей суда и не встретило, разумеется, отказа.

Подсудимые -- типичные представители деклассированной мелкобуржуазной молодежи -- явились на суд из своих квартир в качестве свободных граждан. Лишь меняпотерпевшего и "свидетеля" -- привозили под охраной дюжины полицейских. Скамьи для публики стояли пустыми; только мои охранители рассаживались здесь и. Справа от меня сидели плачевные герои ночного набега; они слушали меня с напряженным интересом.

Скамьи слева заняты были восемнадцатью присяжными и кандидатами, отчасти рабочими, отчасти мелкими буржуа. Председатель запретил им вести во время моих показаний какие бы то ни было записи.

Наконец, за спинами судей разместилось несколько высоких сановников. Закрытые двери дали мне возможность с полной свободой отвечать на все вопросы.

сергей калинин 40 лет 194 см знакомства

Председатель ни разу не остановил меня, хотя я дал ему для этого немало поводов в течение своих показаний, длившихся вместе с переводом -- я говорил по-немецки -- свыше четырех часов. У меня нет, разумеется, стенограммы заседания, но я ручаюсь за почти дословную точность дальнейшего текста, записанного по свежей памяти, на основании предварительного конспекта. Показания даны мною под судебной присягой. Я отвечаю за них полностью. Если "социалистическое" правительство закрыло двери суда, то я хочу открыть не только двери, но и окна.

Вокруг интернирования После формальных вопросов председателя о личности свидетеля допрос переходит сразу в руки фашистского адвоката В. Не нарушил ли их свидетель? Что явилось причиной его интернирования? Я обязался не вмешиваться в норвежскую политику и не вести из Норвегии действий, враждебных другим государст. Я выполнял оба обязательства безукоризненно. Даже Центральная паспортная контора признала, что я не вмеши вался в норвежские дела.

Что касается других государств, то моя деятельность имела литературный характер. Правда, все что я пишу, носит марксистский, следовательно, революционный характер.

сергей калинин 40 лет 194 см знакомства

Но правительство, которое само подчас ссылается на Маркса, знало о моем направлении, когда давало мне визу. Мои книги и статьи всегда печатаются за моей подписью и ни в ка ком государстве не подвергались преследованиям. Но разве министр юстиции не разъяснил свидетелю смысл условий во время своего визита в Вексал? Министр юстиции действительно нанес мне визит вскоре после моего приезда в Норвегию.

С ним находились Мартин Транмель, вождь норвежской рабочей партии, и Колбьернсон -- официальный журналист. Не без застенчивой улыбки министр юстиции упомянул о том, что правительство надеется, что в мо ей деятельности не будет "шипов", направленных против дру гих государств.

Слово "шип" показалось мне не очень вразуми тельным, но так как министр говорил на ломаном немецком языке, то я не настаивал.

В основном дело представлялось мне так: На этот счет я мог с чистой совестью успокоить господ филистеров, в том чис ле и "социалистических". Но мне не могло и в голову прийти, что под недопустимыми "шипами" понимается политическая критика. Я считал Норвегию цивилизованной и демократиче ской страной. Но разве министр юстиции не заявил свидетелю, что ему не разрешается публикование статей на актуальные политиче ские темы?

Такое толкование условий показалось бы в те дни непри личным самому министру юстиции. Я политический писатель вот уже сорок лет. Это моя профессия, господа судьи и при сяжные заседатели, и в то же время содержание моей жизни. Неужели же правительство могло всерьез потребовать от меня, чтоб я в благодарность за визу отказался от своих взглядов или от их изложения?

Нет, правительство клевещет ныне на себя задним числом К тому же немедленно после короткого объяснения с министром юстиции насчет таинственных "ши пов" Колбьернсон тут же попросил меня дать интервью для "Арбайтербладет". Я спросил в шутливой форме министра юс тиции: А не будет ли интервью истолковано, как мое вторжение в норвежскую политику?

После этого в присутствии министра юстиции и Мартина Транмеля и с их молчаливого одобрения я в ответ на заданные мне вопросы заявил, что советская дипломатия оказывает преступную помощь Италии в итало-абиссинской войне; что московское правительство вообще стало консервативным фактором; что правящая каста занимается систематической фальсификацией истории для возвеличения самой себя; что европейская война неизбежна, если ее не остановит революция, и.

Я не знаю, можно ли в этом интервью, напечатанном в "Арбайтербладет" 26 июля года, найти розы, но "шипов" в нем достаточно! Позвольте сослаться еще и на тот факт, что моя "Автобиография" опубликована в Норвегии всего несколько месяцев тому назад издательством правительственной партии. В предисловии к этому изданию бичуется византийский культ непогрешимого "вождя", бонапартистский произвол Сталина и его клики и проповедуется необходимость свержения бюрократической касты.

Там же разъясняется, что именно борьба против советского бонапартизма является причиной моей третьей эмиграции. Другими словами, если б я согласен был отказаться от этой борьбы, у меня не было бы причины искать норвежского гостеприимства Однако и это еще не все, гг. Члены правительства, надо полагать, читали мои обличения москов- ского подлога. Однако постановление об интернировании, изданное через неделю, ссылалось не на злободневное интервью, состоявшее из одних "шипов", а на мои старые статьи, напечатанные во Франции и Соединенных Штатах.

Фальшь бросается здесь прямо в глаза! Я могу, наконец, сослаться на свидетельство министра иностранных дел Кота49, который заявил на одном из избирательных собраний, дней за десять до моего интернирования: Речь г-на Кота напечатана в официозе правительства. Вы все читали. Публичное свидетельство министра иностранных дел уличает министра юстиции в прямой неправде. Они даже не эмигранты. У них безупречные паспорта. Кроме того--и это важнее -- они безупречные люди. Под видом убежища норвежское правительство подставило мне, господа судьи, ловушку.

Я не могу этого иначе назвать. Разве не чудовищно, что полицейское учреждение, призванное проверять паспорта иностранцев -- паспорта!

Calaméo - Строю и ремонтирую №12 () декабрь

Если б дело зависело от господ Трюгве Ли и Констадов, ни "Коммунистический манифест", ни "Капитал" [Маркса], ни другие классические произведения революционной мысли не увидели бы света: В качестве наиболее яркого примера моей зловредной дея- тельности правительство приводит мою статью, легально напечатанную во Франции и Соединенных Штатах в буржуазном еженедельнике "Nation".

He сомневаюсь, что ни президент Соединенных Штатов, ни Леон Блюм не обращались к начальнику норвежской паспортной конторы за защитой от моих статей. Требование зажать мне рот исходило от Москвы. Но в этом норвежское правительство не хочет признаться, чтоб не обнаружить своей зависимости. Поэтому оно прикрыло свой произвол фальшью. Каково отношение свидетеля к Четвертому Интернационалу? Значит, свидетель занимается и практической революци онной работой? Отделить теорию от практики нелегко, и я меньше всего стремлюсь к.

Но условия моего существования в нынеш ней "демократической" Европе таковы, что я не имею, к несча стью, возможности вмешиваться в практическую работу. Когда конференция организаций Четвертого Интернационала летом этого года выбрала меня заглазно в состав своего Совета, ко торый, к слову сказать, имеет более почетный, чем практиче ский характер, я особым письмом отклонил эту честь, именно для того, чтоб не давать Констадам разных стран повода для полицейских кляуз.